ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ
 

>> Главная / Природная рента / Материалы раздела 

Галина Титова
Кризис социальной мысли

Глава 5.

ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ МОНСТР - ДИТЯ "НОВОЙ" ЭКОНОМИКИ
И ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ...

"Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой... За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитываем, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия".
Фридрих Энгельс

"Деятельность природы многосложна, и в конце концов ничего нельзя добиться, считая, что она проста, и пытаясь охарактеризовать ее рядом простейших теорем".
Альфред Маршалл

К началу XX в. "новые" экономисты праздновали окончательную победу над классической политэкономией. Их любимое детище - теория полезности, согласно которой меру стоимости товаров рождает спрос, - заняло место трудовой теории стоимости, соотносившей цену товара с издержками производства. Разговоры о производительности "труда" природы, ренте и схеме формирования государственных финансов, предложенной классиками, прекратились. Все это и позволило единомышленнику Дж. Б. Кларка американцу Фрэнку Феттеру в 1901 г. с удовлетворением констатировать полное "исчезновение концепции ренты". Случившееся он аргументировал тем, что в давно заселенных странах нет материальных вещей, включая и землю, которые не были бы обязаны труду человека. Поэтому все материальное следует "обозначать как капитал". Феттер обратился к научному миру со страстным призывом "пустить на растопку" весь "старый мусор" рикардианской мысли. Ну а что касается ренты, то, раз историю развития экономической мысли не перепишешь заново, это явление было предложено рассматривать в будущем не иначе, как "присвоение прибавочного дохода от узуфрукта*, присущее любому материальному телу" [Fetter, 1901, репринт 1977: 419; Fetter, 1904, репринт 1977: 204].
М. Гэффни уже отмечал, что возможности научного закрепления подобной трактовки ренты в какой-то мере способствовал научный дуализм А. Маршалла. Действительно, Маршалл утверждал, что избыточный доход, т. е. "неоправданную необходимостью прибыль" (значительно превышающую среднюю норму прибыли по данному виду деятельности), может создавать не только "труд" земли, но и научные открытия (ноу-хау, как сказали бы сегодня). Этот доход экономисты пытались уравнять в аналитических правах с земельной рентой. Маршалла не устраивало, что термин "рента" часто употребляется для характеристики явлений, не связанных с использованием земли, причем не только в случаях с техническими нововведениями, но, например, и при сдаче в аренду жилья и прочего имущества. И он ввел в обиход понятие квазирента. По Маршаллу, - это движитель технического прогресса, своего рода рыбацкое счастье предпринимателя. Ее отличие от истинной ренты состоит в том, что в силу быстрого распространения новшеств квазирента так же быстро появляется, как и исчезает, тогда как земля и другие явления природы приносят ренту постоянно [Маршалл, т. 1, 1993: 135; т. II, 1993: 116]. Надо полагать, что и марксова дифференциальная рента II в чем-то сродни квазиренте.
Вместе с тем Маршалл считал, что между явлениями в экономике иногда сложно провести четкую разграничительную линию и поэтому "даже земельная рента видится нам не как изолированная категория, а как основная разновидность длинного ряда явлений". Это заявление было расценено "новыми" экономистами как безусловная поддержка их устремлений уравнять ренту с другими видами доходов. Они не только проигнорировали предостережения Маршалла никогда не забывать о том, что "она (земельная рента - Г. Т.), разумеется, обладает своими специфическими особенностями, имеющими первостепенное теоретическое и практическое значение" [Маршалл, т. II, 1993: 102, 103], но и быстро убрали ограничительную приставку "квази" к случаям получения избыточного дохода, не связанным с "трудом" природы.
Точно так же были проигнорированы и установленные Маршаллом аналитические особенности использования в экономике математического аппарата. Считая применение прикладной математики в экономическом анализе в высшей степени полезным, главную цель его Маршалл видел все же в оказании помощи исследователю "быстро, кратко и точно записывать некоторые свои мысли для себя и удостовериться в наличии у него достаточных, и только достаточных, оснований для выводов". По признанию Маршалла, в части предельного анализа он много интересного почерпнул из работ немецких экономистов, в частности, у фон Тюнена и Курно, что лишний раз позволяет усомниться в революционном пришествии предельного анализа в экономику.
Имея специальное математическое образование, Маршалл сам широко применял приемы математического анализа, считая, что в плане обоснования условий устойчивого равновесия в экономике нелегко получить четкую картину непрерывности без помощи математических символов или графиков, которые достаточно точно отражают условия экономической жизни. И тем не менее он был убежден, что "когда приходится использовать слишком много символов, разбирать их становится трудно всем, кроме самого автора", а поэтому "представляется сомнительным, чтобы кто-либо уделял много времени чтению обширных переводов экономических доктрин на язык математики, сделанных не им самим" [Там же: 49, 50,52].
Маршалл призывал экономистов различать два аналитических аспекта применения терминов "капитал" и "земля": на уровне государства (или общества в целом) и уровне частного предпринимателя. Он считал, что с общественной точки зрения относить землю к категории капитала недопустимо, поэтому и рента - понятие общественного характера. Над рентой, писал он, "человек практически не властен", поскольку "действие солнца, ветра, дождя представляет собой установленную природой постоянную рентную величину на каждый участок земли" [Там же: 217]. Объединение же капитала с землей, считал Маршалл, возможно лишь на уровне промышленника или земледельца, преобразующего землю за счет дополнительных частных инвестиций. Только в этом случае земля приобретает особую форму капитала и на нее "распространяются законы спроса и замещения, поскольку ее существующий запас, подобно существующему запасу капитала или любого рода труда, имеет тенденцию перемещаться из одного вида применения в другой, пока никакое дальнейшее перемещение уже не в состоянии принести выгоду производству". Вместе с тем все случаи вложения капитала в землю частными лицами он классифицировал как частные проявления общественного предназначения капитала, так как они увеличивают "подлежащий распределению национальный дивиденд" [Там же, т. II: 238, 239]. "Гораздо большее значение, - писал Маршалл, - имеет употребление термина "капитал" в качестве общей категории, т.е. с общественной точки зрения, для исследования того, как каждый из трех факторов производства: земля (или природные факторы), труд и капитал - способствует созданию национального дохода (или национального дивиденда...) и как этот доход распределяется между указанными тремя факторами" [Там же, т. I: 139, 140].
Однако голоса великого Маршалла, создавшего последний системный труд по экономике, когда он не соглашался с аналитическими приемами "новых" и, в частности, с мнением Феттера об исчезновении концепции ренты [Там же, т. И: 113], уже никто не слышал. Маршаллу просто предоставили почетное право занять одно из первых мест в ряду "новых", но особенно церемониться с системой его взглядов не стали. Кроме призывов к совести, этике и морали, неоклассиками не был усвоен главный маршаллов принцип развития экономики в качестве науки - принцип непрерывностии преемственности в накоплении знаний. Маршалл был убежден в том, что "экономическая эволюция совершается постепенно.., ее поступательные шаги никогда не бывают внезапными", поэтому к работам об основах экономической науки он предложил эпиграф: "Природа не делает скачков" [Там же, т. I: 51, 52]. Без выполнения принципа преемственности экономика не может стать истинной наукой.
"Ученики" не услышали и предостережения учителя о возможности возникновения экологических проблем при нарушении принципов рационального природопользования. Хотя Маршалл относился к тем экономистам, которые понимали, что безвозмездные дары природы, которые Рикардо характеризовал как "неотделимые" и "неистребимые", от роста техногенных нагрузок претерпевают большие изменения: "они частично обеднены и частично обогащены трудом многих поколений людей"**. Еще в конце XIX в. Маршалл пытался привлечь внимание к тому, что при добыче некоторых природных ресурсов "дополнительная отдача от добавочного приложения капитала и труда быстро сокращается". И, в частности, отмечал, что "продуктивность падает на тех промыслах (речь шла о добыче рыбы - Г. Т.), которые энергично эксплуатируются, особенно траулерами с паровыми двигателями", хотя в его время многие, уверовав в возможности технического прогресса, придерживались мнения, что человек, не опасаясь подорвать запасы, "способен выловить в море практически неограниченное количество рыбы". Например, в 1883 г. президент Лондонского Королевского общества по распространению знаний о природе Томас Гексли заявлял: "Все, что бы мы ни делали, не может серьезно влиять на численность объектов морского промысла, и поэтому всякая попытка упорядочения рыболовства бесполезна" [цит. по: Брагина, Игнатович, Сарьян, 1999]. Маршалл же предвидел, что человек не только рыбу может переловить, но и "в состоянии слегка изменить климат крупномасштабными дренажными работами, посадкой лесов и вырубкой их" [Маршалл, т. I,1993:217,238].
По прошествии семи десятков лет после этих заявлений прогноз Маршалла подтвердился. Проблема "скаредности природы" была лишь на некоторое время сглажена достижениями научно-технического прогресса, но, будучи объективной, не зависящей от воли человека, вернулась вновь. Сегодня мало кто сомневается в том, что деятельность человека изменяет климат. А биоресурсы Мирового океана были подорваны менее чем за 30 лет "победоносного" освоения их после Второй мировой войны.
Чтобы подтвердить обоснованность высказанных претензий к экономистам-исследователям, напомним этапы наступления человека на природу, которые люди, относящие себя к миру ученых, не имели право не заметить.
Решающий поворот в истории освоения ресурсов природы связывают с 1770-1800 годами, когда человек стал использовать энергию ископаемого топлива и занялся машиностроением. Начало промышленной революции относят к 1830 году - периоду строительства железных дорог в Англии. В конце XIX в. эта страна первой познала загрязнение воздуха и кислотные дожди от металлургического производства [Данилов-Данильян, Горшков и др., 1994]. В первой четверти XX в. произошла научно-техническая революция, приведшая к стремительному экономическому росту на базе все большего потребления энергетических ресурсов.
Пример самого беспощадного отношения к природе явили западные ковбои на девственных просторах Северной Америки, где практически за век была уничтожена значительная часть живой природы и вырублены леса. В конце XVIII в. на территории США стада бизонов насчитывали 60 млн. голов, в 1894 г. был убит последний бизон. Американцы первыми столкнулись с чисто экологическими проблемами: эрозией почв, пыльными бурями и рукотворной катастрофой экосистем Великих озер. Сегодня ненарушенные хозяйственной деятельностью территории занимают не более 4% общей площади США, а леса сохранились преимущественно на Аляске [Оуэн, 1977].
Американцы претендуют на право называться родиной первого экономиста-эколога. Речь идет о Генри Чарлзе Кэри (1793-1879), который еще в первой половине XIX века поставил вопрос о целесообразности экономической оценки и компенсации вреда, причиненного вырубкой лесов и хищническим использованием земель плантаторами Юга, а также о необходимости гармонизации отношений человека с природой [Carey, 1848]. Однако идеи Кэри не могли быть доведены до своего логического завершения вне теории ренты, интерес к которой был утрачен стараниями его земляков Дж. Б. Кларка, Ф. Феттера, Р. Т. Эли и др.
Для иллюстрации негативных последствий воинствующего наступления человека на природу можно привести и другие примеры. Но в данном случае важно то, что уже на рубеже XIX и XX века человек, опьяненный успехами технического прогресса и руководствуясь лозунгом "не надо ждать милости от природы...", перешагнул порог хозяйственной емкости экосистем биосферы.
Путь к экологическому кризису начался с момента вытеснения живых (возобновляемых) компонентов биосферы неживыми (исчерпаемыми, невозобновляемыми) ресурсами. Добыча минерального сырья и угля выводила из обращения земли сельскохозяйственного назначения, сказывалась на состоянии вод и воздуха, уменьшала ареал обитания представителей фауны. Конфликт внутри ресурсов развивался не в пользу живого мира. Все большее число его представителей переходило в категорию невозобновляемых ресурсов.
А поскольку человек не встал на защиту живой природы вовремя, то при переходе к преимущественному использованию в качестве энергоресурсов нефти и газа проблема войны ресурсов, спровоцированная им, обострилась еще больше. Ведь если рассматривать нефть и газ как останки живой природы, захороненные миллионы лет назад, то можно сказать, что выпущенный из бутылки энергетический джинн - это трупный яд, отравляющий все и вся. Сегодня судьбу живой природы решают, с одной стороны, нефтяные транснациональные корпорации и "короли" бензоколонок, с другой, - посаженный на бензиновую "иглу" автомобилист. И вряд ли они поддержат политические решения, направленные на социализацию нефтяной ренты в целях оплаты долгов природе.
Специалисты полагают, что в антропогенный канал можно перевести не более 1% первичной продукции биоты. Сегодня доля антропогенного потребления продукции биосферы превысила 10% (что считается последним порогом ее устойчивости), выше которого природа может не справиться с возмущениями экосистем вследствие антропогенной деятельности [Горшков, 1990]. Подобная ситуация стала возможной из-за близорукости экономистов, которые не услышали тревожных сигналов, поступавших к ним на протяжении всего XIX в. Ведь в США и Англии уже в начале прошлого века (как, впрочем, и в России) появились первые природоохранные общества, нуждающиеся в финансовой поддержке. То есть уже тогда существовал социальный заказ на изыскание дополнительных средств на охрану природы.
Если не в конце прошлого века, то во время заметной активизации наступления человека на природу в первых десятилетиях XX века должны были бы быть приняты контрмеры экономического и правового характера в защиту живых ресурсов. Так что если бы экономисты не поспешили констатировать исчезновение концепции ренты, то, по логике вещей, исследователи, следующие за Марксом и Маршаллом, смогли бы обогатить теорию, своевременно разделив дифференциальную ренту II или квазиренту, возникающую от дополнительных техногенных нагрузок на природную среду, на эффект и ущерб. В этом случае, оставаясь бюджетной категорией, теория ренты развивалась бы в рамках концепции рационального природопользования в двух направлениях: стимулирование ресурсосбережения и наказание за неэффективное использование ресурсов. Рентные платежи за природные ресурсы обеспечивали бы финансирование как социальных нужд, так и работ по восстановлению ресурсов.
Рост темпов интенсификации земледелия и природопользования требовал совершенствования общей системы взглядов на это явление, что позволяло выработать доктрину сбалансированного использования живых и неживых ресурсов. И рентные подходы, исходя из пограничных (безопасных) для окружающей среды уровней техногенных нагрузок, давали возможность обосновать оптимальную форму вмешательства государства в управление использованием ресурсов природы. Базируясь на пространственных (географических) категориях, теория ренты открывала путь к оценке по предельным параметрам и полновесной цене не только локальных проявлений ущерба, но и, что не менее важно, для получения объективных выводов о суммарном ущербе вначале в национальных границах, а впоследствии и в глобальных масштабах. Однако ей было позволено доживать свой век в прокрустовом ложе отраслевых экономик. Вместе с тем если бы природные ресурсы не стали рассматриваться в изоляции друг от друга и их не объединили бы в одну категорию с другими факторами производства, хозяйственные процессы со временем органично вписались бы в биосферные.
Только философское мышление, присущее классикам, могло помочь спрогнозировать вселенские масштабы приближающейся экологической катастрофы. Однако миром уже правил "экономический человек", "свободный от всяких нравственных принципов, расчетливо и энергично, но вместе с тем методически и эгоистично наживающий деньги" [Маршалл, т. 1,1993:46], появление которого предрекали классики. Этому человеку уже не хватало общей культуры, чтобы вовремя отреагировать на происходящее. Он оценивал экономические явления с высоты полета воробья и собственного кармана, тогда как чтобы понять реальное положение дел, нужны были космические высоты.
Но раз экономисты перестали рассматривать доходы частных лиц через призму "богатства народов", заботящийся только о личном благосостоянии и сиюминутной выгоде предприниматель стал экономить именно на поддержании в надлежащем состоянии самовоспроизводящих сил природы. Необходимость в капитальном ремонте и реновации техники для него диктуется условиями конкуренции. О качестве жизни наемного труда заботятся профсоюзы. У природы адвокатов не оказалось. Так почему бы не сэкономить на окружающей среде, принадлежащей обществу в целом?!
Сегодня последователи неоклассиков пытаются убедить мир, что их теория отличается от классической парадигмы только систематическим использованием предельных понятий (предельный продукт, предельная производительность, предельные издержки и т. п.), необходимых для определения равновесного состояния экономики и решения задач на нахождение экономического оптимума. Однако это в корне не верно. При смене теоретических пристрастий из купели знаний с водой выплеснули и ребенка. Этим ребенком была природа со своими проблемами, превратившимися со временем в экологического монстра. Измельчание социального знания у современных экономистов, снятие ими с земли и природных ресурсов ореола божественного происхождения и поклонение, образно говоря, не Богу, а маммоне привели к хищническому, своекорыстному использованию природных ресурсов, что лишь обострило социальные проблемы.
На Западе многие исследователи склоняются к тому, что путь, предложенный неоклассиками, ведет в никуда. Они, как пишет М. Блауг, считают, что "так называемая маржиналистская революция 1870-х гг. вовсе не была крупным прорывом, который ознаменовал пришествие современной техники анализа, но, напротив, представляла собой окольный путь, отход от более плодотворной линии, восходящей к Рикардо и Марксу; отправляясь от Рикардо и Маркса, с одной стороны, и от Кейнса - с другой, можно было создать экономическую теорию, полностью отличную от восходящей к Вальрасу и Маршаллу, которая господствует сегодня в учебниках. В другом варианте современный экономический анализ может сочетаться с Марксом или Вебленом для выработки новой теории, которая должна заменить господствующую ортодоксию".
Эти слова не следует понимать как призыв возврата на позиции Маркса. И все же труды великих надо читать от корки до корки. Ирония судьбы состоит в том, что и с Дж. М. Кейнсом, который устроил окончательные проводы классикам в 1936 г.***, "произошло абсолютно то же самое, что с Рикардо, Марксом, Вальрасом и Маршаллом: его препарировали, интерпретировали, переинтерпретировали, стандартизировали, упрощали, сводили к графикам и альтернативным математическим моделям "Кейнс-1", "Кейнс-2" и т. д., так что в ходе этого процесса он стал автором, которого все цитируют, но никто не читает" [Блауг, 1994: 286, 608].
Осознание глобальной опасности от беспардонного обращения человека с природой пришло с большим запозданием. Впервые об угрозе экологического кризиса и его связи с последствиями экономического роста и роста народонаселения поведали работы Римского клуба в конце 60-х. После Стокгольмской Конференции ООН (1972) об экологическом кризисе и нехватке экологических ресурсов для обеспечения жизнедеятельности заговорил весь мир. Но ни в Стокгольме, ни на Конференции ООН в Рио-де-Жанейро (1992) не была сформулирована концепция финансового обеспечения защиты природы, базирующаяся на новой стратегии налогов. Сегодня экологические проблемы находятся на обочине большой экономики, бизнес не желает их замечать и продолжает настаивать на том, что модели пределов роста вообще не заслуживают внимания [Simon, 1981].
И все-таки есть много подтверждений тому, что в последнее время в мире растет интерес к ресурсным налогам и зеленым дивидендам (resourse taxes and green dividends). Лишив аналитической самостоятельности природу и превратив "общие ресурсы" в экстерналии (externalities) - внешние для производства эффекты [Стиглиц, 1997], - экономисты опять склоняются к тому, что природная среда должна войти внутрь бюджетного и производственного круга по полновесной цене.
Предложенная в начале 70-х гг. схема формирования финансовой базы для восстановления окружающей среды по принципу "загрязнитель платит" не способна решить проблему. В жизнь должен воплотиться иной принцип: каждый природопользователь обязан полностью оплачивать эксклюзивное право пользования земельными участками, природными красотами и другими ресурсами адекватно тем доходам или престижному положению, которое дает это право. Считается, что даже остаточная ассимиляционная емкость естественных экосистем может и должна оцениваться на рентных принципах [Голуб, Струкова, 1995; Львов, 1996]. Предложения о том, как вернуть экологические проблемы в налоговое русло, используя рентные подходы, поступали уже при подготовке документов конференции ООН в Рио [Young, 1992], но не нашли поддержки.
Однако "новая" наука спровоцировала не только экологический кризис, но и кризис социальной мысли, а за ним и социальный кризис.


* Право пользования чужой, в данном случае общественной, собственностью без причинения ей ущерба (Прим. Ред.)
** На случаи истощения почв от неправильного применения агрокультуры за несколько десятков лет до Маршалла указывали и другие экономисты, включая Маркса: см. Капитал, т. III.- М.: Изд-во Политической литературы, 1986.- С. 674.
*** Дж. М. Кейнс осудил не теорию ренты (ее к тому времени уже никто не вспоминал), а либеральную доктрину классиков и выступил с обоснованием необходимости вмешательства государства в частнопредпринимательскую деятельность. См. об этом: Майбурд Е. М. Введение в историю экономической мысли. М.: Изд-во "ДЕЛО" и "ВИТА-ПРЕСС", 1996.-С. 218,223.

 

наверх