ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ
 

>> Главная / Природная рента / Материалы раздела 

Галина Титова
Кризис социальной мысли

Глава 4.

ФОРМУЛЫ ВЗАМЕН ФИЛОСОФИИ

"Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?"
Евангелие от Матфея (16: 26)

"Великие общества в истории более созданы людьми, ставившими кресты вместо подписи, и разрушены людьми, сочинявшими латинские стихи".
Бернард Шоу

Даже при кратком знакомстве с взглядами классиков на земельные отношения у читателей, очевидно, возник вопрос, а почему же так долго с ними мирились власть имущие. Но все дело в том, что классики, а до них и физиократы, имевшие аналогичные взгляды на природу ренты и значение ее в системе государственных финансов, были по большей части или придворными любимцами, или академическими экономистами. А поскольку значительная часть населения была безграмотной, труды классиков были рассчитаны на узкий круг читателей; следовательно, их рассуждения не представляли никакой угрозы для господствующего класса. И хотя, безусловно, ученые- экономисты показали несправедливость права частной собственности на землю и то зло, которое несет крупное землевладение, все же на многое и они смотрели глазами своего класса. Поэтому даже предлагая механизм изъятия земельной ренты в государственный доход, они оставляли значительные привилегии и послабления землевладельцам. Так, Дж. Ст. Милль, экономист "с горячим сердцем и благородным умом", как охарактеризовал его Генри Джордж, труды которого служили учебниками для экономистов даже в начале XX в., разработал план национализации земли. Однако этим планом предлагалось неимоверно щедрое вознаграждение землевладельцам за отказ от права на земельную собственность - выкуп земли под гарантии государства и под проценты, соизмеримые со сбором ренты в будущем. Такая мера, естественно, поглотила бы все потенциально возможные поступления от земельных налогов в бюджет, как минимум, на период жизни одного поколения.
С середины XIX в. активизировались движения против безраздельной власти землевладельцев и эксплуатации наемного труда. Теорию Рикардо взяли на вооружение левые рикардианцы, которые в большинстве своем вышли из рабочей среды (П. Рейвистон, У. Томпсон, Т. Годскин, Дж. Грей и др.). Однако в отличие от Рикардо, который вполне лояльно относился к капиталу, рассматривая его как накопленный труд, его новые почитатели увидели в капитале труд неоплаченный и потребовали немедленного устранения этой несправедливости. Стали набирать силу и политические течения социалистической ориентации: от марксистов, стоящих на позициях радикальных революционных реформ, до предлагавших путь эволюционного преобразования общества фабианцев, джорджистов и др. И поскольку идея более справедливого распределения доходов, создаваемых "трудом" природы, вошла в виде главного лозунга в политические программы, казалось, что задрожали устои земельных отношений, основанных на возможности частного присвоения ренты. Вполне естественно, что страх заставил крупных землевладельцев и тех, чьи богатства прирастали от приватизации ренты, действовать оперативно. Известный объективностью оценок и своей политической беспристрастностью английский исследователь истории экономических учений Марк Блауг, так же, как и М. Гэффни, считает, что одной из причин революционной смены экономических теорий стал "протест против социализма". А неоклассическая теория начала "поставлять эффективное интеллектуальное оружие против Маркса и Генри Джорджа", поэтому с ее помощью были преданы забвению ставшие небезопасными для власть имущих взгляды классиков [Блауг, 1994: 280, 287].*
Однако сбросить с пьедестала официально признанную в странах Запада экономическую теорию, господствующую в умах более столетия, было непросто. Для этого нужны были весомые аргументы, подтверждающие, что пришедшая ей на смену новая наука также достаточно пристойна. И эти аргументы нашлись. Общественность заверили, что выстроенная классиками модель экономики безнадежно устарела и ей место в архивах истории. "Новая" экономика пришла под лозунгом обретения ею математического аппарата. "Новые экономисты, - пишет А. Маршалл, - заявили, что их наука является наукой чистой и прикладной, а не одновременно и наукой, и искусством. Вот почему ее лучше обозначать широким термином "экономическая наука" (Economics), чем более узким термином "политическая экономия" (Political Economy)" [Маршалл, т. I, 1993: 100].
Справедливости ради, надо сказать, что классическую политэкономию вряд ли можно было назвать наукой в современном понимании этого слова. В ней было много гипотез о принципах приращения национальных богатств и распределении их в обществе (очевидно, эту черту науки Маршалл и классифицировал как "искусство"), но не хватало инструментария для вывода знаний в практику. Поэтому, действительно, существовала не только субъективная политическая, но и объективная потребность в совершенствовании научных основ экономики, позволявших перевести качественные характеристики в количественные закономерности.
Эволюционное развитие опасных теорий было остановлено мгновенно. Смена теорий носила революционный характер. По крайней мере, пришествие неоклассической теории связывают с так называемой "маржиналистской революцией", или революцией "предельной полезности" (а margin, англ. - предел, край), которая произошла около 1870 г. и ознаменовала собой качественный скачок в экономике. Краеугольным понятием "новой" науки стал термин "предельная полезность" и другие предельные величины. А отличительными чертами ее стало решение оптимизационных задач на условный экстремум с использованием предельных величин. У экономистов появился математический аппарат для измерения исследуемых явлений. Вместе с ним экономика приобрела все присущие истинной науке атрибуты. Со временем математические методы экономического анализа и оптимизационного моделирования вошли в учебники, и сегодня все грамотные экономисты владеют ими.
И это был бы несомненный прогресс, если бы наука не утратила нечто очень важное. М. Гэффни убедительно показал, что неизбывным методологическим грехом "новой" науки по сравнению со "старой" явилось то, что она объединила землю и природные ресурсы с капиталом и отказалась от раздельного аналитического подхода к производительной триаде "земля-труд-капитал". Неоклассики не только перестали рассматривать землю в качестве самостоятельного явления в экономике, но и отнесли ее вместе со зданиями, сооружениями и другим рукотворным имуществом к категории "недвижимость". С помощью иезуитских ухищрений "новым" экономистам, по выражению Маркса, удалось создать "заколдованный, I извращенный и на голову поставленный мир, в котором monsieur le Capital (господин капитал. - Прим. ред.) и madame la Terre (госпожа земля. - Прим. ред.) как социальные характеры в то же время не посредственно, как просто вещи, справляют свой шабаш" [Маркс, 1986: 904]. Со временем подобный маневр позволил избавиться от идей о справедливом распределении в обществе рентного дохода. А насущная потребность в эволюционном совершенствовании теории была использована в интересах тех, кто любит "пожинать" ренту там, "где не сеяли".
После столь обстоятельного, можно сказать детективного, разбора обстоятельств и причин смены теоретических пристрастий у экономистов, который провел проф. Гэффни, весьма трудно сказать еще что-то на этот счет. И все же добавим несколько слов о "родителях" "новой" науки, хотя установить "отцовство" и непросто. Претендентов на столь почетное звание было несколько, и, как отмечают историки, была даже борьба за это право. И все же если экономистом № 1 в классической школе считается Адам Смит, то по вкладу в обретение "новой" экономикой математического аппарата и по энергии, затраченной на устранение с дороги "новорожденной" "булыжников", разбросанных ее предшественницей, первым можно считать американца Джона Бейтса Кларка. Именно его называют основателем теории предельной производительности [Блауг, 1994:397].
Чтобы лучше понять побудительные мотивы и во многом неблаговидные поступки Дж. Б. Кларка в ниспровержении идей Джорджа, следует напомнить, что Америка второй половины XIX в., когда творил Кларк, по образному определению российского исследователя истории экономических учений Е. Майбурда, "была научной провинцией.., деревней, где одеваются или по городской моде прошлого года, или в то, что горожане вообще не носят. В этом смысле "городом" была Западная Европа" [Майбурд, 1996: 368,369]. Поэтому, как и многие другие американцы, Кларк получил свое экономическое образование в Европе (Германия и Швейцария). Он не мог не понимать, к чему может привести критика классиками земельных отношений. Являясь представителем имущего класса и считая своим долгом защищать интересы крупных землевладельцев, Кларк, вернувшись в 1875 г. в Америку, к своему ужасу, обнаружил, что идеи классиков дали бурные всходы и в США. Само собой разумеется, он сделал все возможное для компрометации американского проводника этих идей Генри Джорджа (Смита и К°, по вполне понятным причинам, задевать было опасно), а также для создания теоретического заслона от классических вольностей, пока они не успели окончательно завладеть умами.
Поэтому, хотя математический анализ в теории предельной полезности позволял спрогнозировать оптимальный доход для каждого фактора производства (земли- капитала - труда), в нем многое зависело от постановки задачи самим исследователем, т. е. субъективного выбора аналитических приоритетов. Кларка не устраивало излишнее внимание классиков к земле и земельным отношениям, и он лишил этот фактор производства приоритетности, предложив в целях стирания граней между землей, трудом и капиталом аналитическое объединение разных по своей сути факторов. Ради достижения конечной цели его не особенно заботило то, что в результате излишнего агрегирования показатели утрачивают специфическое экономическое содержание, а анализ дает искаженные представления и результаты.
Усилив классический принцип невмешательства государства в частнопредпринимательскую деятельность и, как мы уже видели, с помощью небезупречных приемов доказав, что третий фактор производства, то есть природа, не отличается по сути от двух других (труд - капитал), Кларк первым поставил крест на рассуждениях классиков о справедливом распределении богатств природы в обществе.
И все же несмотря на то, что именно Кларк свел "новую" теорию преимущественно к математическим формулам, т. е., как и положено заботливому отцу, окончательно поставил на ноги, все же он был только талантливым учеником. Его место было во втором эшелоне, который "прокатился" по классической теории в 80-90-х гг. прошлого века. Пальма идейного первенства в свершении революции в экономике все же принадлежит европейцам-семидесятникам. Среди тех, кому первым пришла в голову мысль описать экономические процессы математическими моделями и формулами и кому приписывается якобы внезапное, независимое друг от друга озарение, как это сделать, обычно называют австрийца К. Менгера, швейцарца Л. Вальраса и англичанина У. С. Джевонса. А они не были столь безапелляционны в своих суждениях, как Кларк, который, безусловно, воспользовался их идеями. Уже в 1884 г. К. Менгер предупреждал Л. Вальраса о том, что "математика бессильна помочь экономисту постичь качественную "сущность" таких феноменов, как ценность, рента и прибыль". И вообще, как отмечает М. Блауг, "идея о сведении социальных явлений к математическим уравнениям смущала читателей XIX века". Вместе с тем растущее увлечение населения опасными теориями сделало новые веяния в науке вполне уместными в глазах господствующего класса, и смущения были проигнорированы [Блауг, 1994: 277, 287].
Среди ученых бытует мнение (и, похоже, именно оно истинно), что никакой революции "предельной полезности" вообще не было, как не было и "залповых" открытий. Заявления о революции в экономике потребовались, чтобы в одночасье сменить ставшие неугодными теории, эволюционное развитие которых ничего хорошего не сулило господствующему классу. Действительно, только наивный может полагать, что математический аппарат экономики мог появиться мгновенно. На самом же деле методологические предпосылки предельного анализа заложили представители классической школы. И именно они проторили дорогу к широкому использованию прикладной математики в экономике. К понятию предельной производительности факторов экономики вел прежде всего закон убывающего плодородия почв. А главной целью предельного анализа в момент его зарождения было исчисление земельной ренты. По сути дела, становление математического аппарата экономической науки началось за несколько десятилетий до "маржиналистской революции", и связано оно с именами Давида Рикардо и Иоганна Генриха фон Тюнена. Однако упоминания о том, что предельный анализ возник не вдруг, а являл собой постепенную трансформацию старых идей, не устраивали неоклассиков. Поэтому они предпочли замалчивание и постепенное выхолащивание из учебников по экономике сведений об истинном положении дел.
Некоторые исследователи первенство в "изобретении техники экономической науки" отдают Рикардо [Блауг, 1994: 124], который не только заложил модельные подходы к построению теории, но и использовал предельные величины для исчисления ренты. Это свидетельствует о том, что элементы неоклассической науки, если соотносить ее с обретением математического аппарата, присутствовали уже внутри классической теории. Только в построениях Рикардо речь шла не о "предельной полезности", к которой постепенно свели предельный анализ неоклассики, а о "предельной производительности" "труда" природы.
И все же истинным мастером предельного анализа, т. е. первым "новым" экономистом (если относить к категории "новых" тех, кто применил математику для аналитических целей), по справедливости следовало бы назвать Тюнена. Его трактовки на полвека предвосхитили аналитические построения Дж. Б. Кларка. Более того, не "зашоренный" идеологически, свой экономический анализ он делал более корректно. Немецкий ученый рассматривал землю, труд и капитал как переменные частные случаи в многопараметровой производственной функции. В своем главном труде "Изолированное государство" он писал, что бедность широких слоев населения Европы в основном обусловлена дефицитом свободной земли. Именно Тюнен высказал мысль о взаимозаменяемости производственных факторов и сформулировал критерии оптимальности: максимум чистого дохода достигается тогда, когда предельная ценность отдачи каждого фактора равна его предельному расходу [Тюнен, 1926].
К чести европейцев, они долго не разделяли взгляды Кларка на природу капитала и продолжали считать, что капитальные блага - это все-таки материальные вещи (машины, здания и т. д.). Но их упорство окончательно сокрушил еще один американец - Ирвин Фишер, который вообще отказался от использования термина "производительность" по отношению к капиталу. В своей книге "Теория процента" (1930) он утверждает, что капитал - это единственный фактор производства, поэтому весь подлежащий распределению доход состоит из процента на капитал, а национальный доход - это всего лишь потребительские расходы. Более того, капитал по Фишеру - не что иное, как дисконтированный вечный поток дохода или "вечный фонд", "вечный запас" (включая и землю). То, что земля "сделана" не человеком, а следовательно, и ущерб, причиненный этому капиталу, человек восстановить не всегда сможет, Фишера, как и других неоклассиков, мало заботило. По его мнению, нет необходимости делить поток капитала на куски и связывать с продолжительностью производства (а именно это вытекает из требований рационального природопользования!), поскольку один капитальный актив может быть превращен в другой без ущерба для потребления, а человеческий капитал накапливается точно так же, как физический. Поэтому с его точки зрения, как, впрочем, и других неоклассиков, при анализе экономических закономерностей важны лишь статические мгновенные измерения [см. :Блауг, 1994:538].
История доказала, что расчет Кларка и его единомышленников был верен. Как пишет проф. М. Гэффни, математическое прикрытие приводит в смущение приобщающихся к теориям от собственного невежества, отвлекает внимание от необходимости критического отношения к ним и таким способом прокладывает дорогу нечистым на руку дельцам для приобретения контроля над богатствами природы [Гэффни, 1999]. К тому же и вопрос о том, чем заплатило общество за лишение науки философско-нравственной основы, до поры до времени мало трогал несведущего обывателя. А плата, как увидим, была высокой.


* Отождествлять взгляды Маркса и Джорджа на общественное устройство нет никаких оснований. О принципиальном их различии уже говорилось в книгах Ф. Харрисона и М. Гэффни. Учитывая важное значение этого вопроса в обсуждаемой проблеме, мы еще вернемся к нему в книге «Миссия России».

 

наверх