ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ
 

>> Главная / Общие вопросы / Материалы раздела 

НЕДОСТАЮЩАЯ ПОЛОВИНА ДЕМОКРАТИИ

«Недостающая половина демократии» — одна из глав книги Луиса и Патриции Келсо "Демократия и Экономическая Власть".
Льюис Келсо — разработчик программы Employee Stock Ownership Plans(Планов наделения работников акционерной собственностью).

Луис и Патриция Келсо: Демократия и Экономическая Власть

Неотъемлемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью,
защита которых предстает в Декларации Независимости
как главная причина создания правительств людьми,
принадлежат народу и не могут у него отчуждаться
каким бы то ни было учреждением,
созданным человеком.
Этот принцип мы должны признать краеугольным камнем
нашей экономической, а также политической структуры,
ибо без него в опасности вся свобода.
Джозеф С. О'Мэхони, 1941 г.

Для многих американцев определение демократии начинается словами «правление, осуществляемое народом» — то есть политическая система, облекающая индивидуумов-граждан суверенной властью. В самом деле, любой  справочник подтвердит это представление. Но мы нередко  сводим нашу концепцию демократии к ее политической   стороне,  не  сознавая,  что  демократия предполагает более широкую систему, при которой все граждане участвуют в отправлении социальной власти в обществе.  Политическая  демократия  сама  по  себе — лишь половина демократии, поскольку наделяет граждан  лишь половиной всей совокупности социальной власти.
Давайте определим  социальную  власть  как  власть, которую можно реализовать в каком-либо обществе социальными средствами, то есть методами, свободными от  применения грубой силы, недемократического правового принуждения и обмана. Она состоит из двух видов власти, оба из которых жизненно важны. Один — это  политическая  власть,  способность  устанавливать, толковать, исполнять  законы и отправлять правосудие. Другой вид — власть экономическая, способность производить товары и услуги. Если политическая демократия предписывает и требует, чтобы все граждане имели право участвовать в политическом  процессе, то демократия экономическая наделяет всех  индивидуумов или все семьи (потребительские ячейки) правом участвовать в экономическом процессе, производить товары и услуги и получать заработанный таким путем доход.
Лишь один тип экономической системы совместим с политической  демократией:  это  свободная  рыночная экономика. Только она требует участия каждой потребительской ячейки в производстве для получения дохода,  затрачиваемого  на потребление, и только она соразмеряет  изымаемую  долю  (личный  доход)  каждого участника с его вкладом в производство. Американское представление о  демократии соединяет политическую демократию — участие всех граждан страны в процессе управления — с экономической демократией — участием каждой потребительской ячейки в производстве товаров и услуг в той мере, которая позволяет ей зарабатывать достаточно средств для хорошей жизни.  Лишь там, где обе половины социальной власти демократизированы,  мы  можем  говорить  о  демократии  —  общественном устройстве, отвечающем шкале человеческих ценностей.
По ходу  множества  семинаров  и лекций  в  разных концах  страны авторы этой книги задавали аудитории такой вопрос: «Если бы вам пришлось выбирать только одну из двух форм социальной власти, которую из них вы  предпочли  бы  —  политическую  или  экономическую?» До сих пор нам еще ни разу не довелось услышать ответ, который расходился бы с очевидным. Каждый  понимает,  что  обладатель  экономической  власти может достичь власти  политической. Именно это подразумевал Хэррингтон в знаменитом афоризме: «Власть идет следом за собственностью». Обладать собственностью, будь то способность трудиться или капитал, означает возможность производить товары и услуги и зарабатывать доход.
Признавая  неотъемлемыми  для  человека  права  на жизнь, свободу и стремление к счастью, отцы-основатели  утверждали как экономическую, так и политическую демократию. Обе ее формы неразделимы, и именно  так  они  понимались  на  протяжении  первого  столетия существования  страны. Всеобщее избирательное право «не могло бы долго  продержаться в каком-либо сообществе при большом имущественном неравенстве», заявлял Дэниел Уэбстер. «Самая свободная форма правления, будь она возможна, недолго оставалась бы приемлемой,   если   законы   способствуют   быстрому   накоплению  собственности в руках немногих и  делают значительную  массу  населения  зависимой  и  нищей. При таком положении власть народа должна вмешаться в права  собственности, а в противном случае влияние собственности  должно ограничить  и  контролировать отправление народной власти» (1).
США с момента основания оставались работающей демократией примерно до конца XIX в., когда по-настоящему  развернулась  американская  индустриальная  революция. По мере того как технический прогресс приумножал   производительность   капитала,   финансовая плутократия замыкала его на все более узкий круг собственников. Этот закат экономической демократии затушевывался одновременным подъемом демократии политической,  которая  все  более  воспринималась  как единственно значимый вид демократии. Покидая родные  края, где веками правили богатые монархии, миллионы иммигрантов не имели опыта ни политической, ни  экономической власти. К тому же те, кто прибыл позднее, не  могли надеяться обрести собственность на просторах Запада  страны, к тому времени уже освоенных.
Сами отцы-основатели Америки сосредоточили внимание на политической власти, которую хотели отвоевать у Великобритании, чтобы полнее обладать и пользоваться  экономической властью, уже обретенной благодаря участию  в раннем этапе освоения, удачно сложившимся контактам и первозданным возможностям во многом не заселенного  континента. Составители Конституции, даже в большей  степени, чем авторы Декларации независимости, отдавали себе отчет в нераздельности  экономической  и политической  власти. Собственность была их высшим благом, столь же ценным, как жизнь  или  свобода.  Предназначением   правительства было  поддерживать  право  приобретать  и  отстаивать собственность. Они не рассматривали  имущественное равенство как необходимый или хотя бы  желательный атрибут политического равенства. Однако в их доводах и  дискуссиях  проглядывает  понимание,  что  известная мера экономической власти является предпосылкой ответственного пользования властью политической. Как они полагали, люди, не имеющие собственности либо надежды обзавестись ею, нашли бы лишь одно применение для  предоставляемого им избирательного права — проголосовать за переход к ним чужой собственности.
Эта опасность не раз подчеркивалась на Конституционном конвенте. Выступая за имущественный ценз для избирателей, Джеймс Мэдисон предупреждал делегатов:
«Рост населения с неизбежностью повысит долю тех, кто будет трудиться, неся все тяготы жизни и втайне мечтая о более равном распределении ее благ. Со временем  они   могут  превзойти  числом  тех,  кто  выше чувств, свойственных бедности. В руки первых и перейдет власть при равном избирательном праве» (2).
Делегаты отвергли имущественные цензы и оставили вопрос о голосовании на усмотрение штатов не столько потому, что  поддерживали демократию Джефферсона, сколько из-за различий экономических и групповых интересов, не  позволивших договориться, какие именно ограничения  установить.  Почему  же  в  таком  случае столь консервативная  и изощренная в политике элита выдвинула  революционную   доктрину  политического равенства? Чарлз Бирд связывает этот шаг с уникальным экономическим  положением  Америки:  «Там  не  было укоренившегося  духовенства.  Не  было   титулованной знати.  Не  было  пролетариата,  подобного  парижской «черни». Главным объектом собственности была земля, а ее широкое распределение среди белых (за вычетом рабов)  фактически обеспечило значительное экономическое  равенство, находившееся в согласии с теорией политического равенства» (3). Но налицо еще одно обстоятельство,   оказавшее,   быть  может,  даже  большее воздействие на то,  какие контуры приняли американские   политические   институты.   Это   преобладающее производственное значение труда, который в сочетании с обширными территориями и дешевизной земли давал гражданам  без  капитала  беспрецедентную  экономическую власть.
Политическая демократия, таким образом, была введена в условиях естественной экономической демократии. В самом деле, экономическая демократия, существовавшая на момент рождения нации, была заметно более прочной и широкой по сравнению с надстроенной на  ней  политической  демократией.  Тезис  «Все  люди созданы равными» оставлял без внимания немалые категории  населения  —  женщин,  коренных  американцев, рабов,  неимущих. Далее, вопреки приверженности отцов-основателей институтам собственности, самое фундаментальное право каждого мужчины и каждой женщины — быть полновластным хозяином своей рабочей силы — соблюдалось лишь выборочно. Юг считал рабство экономической необходимостью. Иные из подписавших Декларацию Независимости были рабовладельцами, среди  которых наиболее известен Томас Джефферсон. Одним из колониальных институтов была крепостная по сути прислуга, нередко выдаваемая за учеников. Полная демократизация экономической власти потребовала бы отмены как  принудительного, так и добровольного рабства во всем новом государстве. Однако основатели нашей нации были  политическими реалистами. Представленные Александром Гамильтоном сторонники плутократии, унаследованной от  Великобритании, были столь же многочисленны и влиятельны, как и приверженцы демократии. Неполноценная и ограниченная демократия была не только лучше, чем ее отсутствие; не исключено, что именно в таком виде ее предпочитало  большинство самих отцов-основателей. Преобладавшая   колониальная  экономическая  демократия была в известном  смысле случайностью. Она являлась результатом высокой  производительности труда в хозяйстве с низким уровнем техники, обилия дешевых земель и огромной потребности в рабочей силе для обеспечения их продуктивности. Все эти условия оказались преходящими.

«Богом данное право» богатых

Аграрная экономика доиндустриальной Америки начиналась с крошечным классом собственников капитала, в том числе отцов-основателей и их друзей. Они и их семьи  стали собственниками частного и значительной доли государственного фонда земельного капитала на территории первых тринадцати штатов и за ее пределами.  Они  добивались  разрыва  колониальных  уз  с Великобританией не только ради политической свободы, но и для того, чтобы  избежать необходимости делиться своим новообретенным и  потенциально огромным богатством с аристократией Старого Света.
Ко времени, когда примерно в 1815 г. индустриальная  революция достигла берегов Америки, эти немногие первые капиталисты, которые сколотили состояния благодаря   пожалованиям,  фрахту  или  скупке  земель британской  короны  и  других  европейских  монархий, экономически укоренились, вытеснив лоялистскую плутократию,  нарождавшуюся  из  числа  первопроходцев, торговцев и ремесленников, благодаря своей компетентности в приобретении земли и в залоговых операциях с нею.  С  промышленной  революцией  на  помощь  им пришли два знакомых явления. Первым была техника. Как  напоминает  нам  историк  Арнольд  Тойнби,  промышленная революция «есть  революционный сдвиг в характере  действующего  лица  (именно  так!),  которое исполняет  работу  в  этом  мире.  Такова  замена людей машинами» (4). Сдвиг этот приносит выгоду прежде всего и непосредственно собственникам капитала —  тем, кому принадлежат земля, здания, машины и неосязаемый капитал. Изменения технологии, повышающие производительность труда, подобные переходу от мануфактуры к фабричному производству, рационализации и специализации рабочих мест, не приводят к существенному или устойчивому росту ценности труда; чаще они сокращают спрос на рабочую силу и тем самым снижают ее стоимость.
Вторым явлением, придавшим силу первоначальным капиталистам Америки, были традиционные финансы, основанные на сбережениях. Денежный кредит был и остается  сегодня доступным обычно лишь для тех, кто уже неплохо оснащен капиталом. Благодаря традиционным финансам исходная собственность на землю давала колониальной  аристократии почти столь же исключительные права в создании промышленного капитала, какими наделяла королей и знать доиндустриальной эпохи доктрина божественного  происхождения их прерогатив. Вот так только что оформившийся класс потомственных богачей Америки стал богатеть дальше, а массы новых тружеников-переселенцев по большей части оставались бедными и лишенными капитала.
Конечно, шансы для некоторых новых переселенцев попасть в американскую элиту действительно существовали.  Те, кто имел или быстро освоил и пустил в ход технические и управленческие знания и навыки, в которых нуждались бурно развивавшиеся предприятия новой нации, могли достичь верхов. Эндрю Карнеги, сам являвшийся  выходцем  из  шотландских  иммигрантов, был одержим идеей сокращения  издержек на рабочую силу. Тем не менее он без колебаний наделял акциями тех управляющих, которых считал незаменимыми и не смог бы удержать меньшей ценой. Адвокатская практика и  должность  судьи  также  сулили  честолюбивой  молодежи  особые  шансы  обзавестись  капиталом.  Далее, были еще скромные, но все же немалые возможности на Западе страны, как до, так и после законов о гомстедах, впервые принятых в 1862 г., а также в связи с продажей правительством за символическую плату  государственных земель поселенцам, шахтерам, предпринимателям — строителям железных дорог и каналов.
К концу XIX в. свободной земли на Западе Америки практически не осталось. Незанятая земля была ловкими  маневрами переведена в собственность территорий и  штатов. Зарезервированный  таким  образом  земельный фонд мог позднее эксплуатироваться теми, кто уже богат, и их  корпорациями. Итак, если опять-таки исключить тех немногих, кому в любые времена выпадает удача  либо  дар гения,  обладание  капиталом  в  американской экономике начиналось с наращивания землевладений,  которые  первоначально  формировались  на основе  представлений  о священном  праве  королей. Дальнейшая эволюция привела сегодня к концентрации большей части капитала — аграрного, промышленного и предприятий сферы услуг, без учета жилых  домов и зданий, — в руках верхних пяти процентов собственников и их компаний (5). В самом деле, обзор внутреннего рынка  предметов роскоши, опубликованный в 1985 г. фирмой «Грей Эдвертайзинг», констатировал:

«С учетом всех обстоятельств, едва ли даже пять процентов населения располагают финансовыми возможностями, отвечающими представлению хотя бы об относительной состоятельности. Что касается абсолютного богатства, то таких еще меньше — они находятся в пределах тех редконаселенных зон, где 75 тыс. долларов начинают выглядеть как разменная мелочь.
По данным Совета управляющих Федеральной Резервной системы, два процента семей в США, зарабатывающие в год 100 тыс. долларов и более, владеют 20 процентами всего жилого фонда, 30 процентами оборотного капитала, 33 процентами активов бизнеса, 39 процентами всех облигаций, 50 процентами всех акций и 71 процентом всех финансовых авуаров, не облагаемых налогом» (6).

Уилл и Ариэл Дюраны пришли к следующему выводу в книге «Уроки истории»: «Относительное равенство американцев  до 1776 г. впоследствии было сокрушено тысячью форм  физической, умственной и экономической  дифференциации,  отчего  ныне  пропасть  между самыми богатыми и самыми бедными шире, чем в любой момент со времен плутократии Римской империи» (7).

Некоторые последствия технического прогресса

Этим неравенством  мы обязаны  в первую  очередь тому, что технический прогресс, за редким исключением, повышает  производительность инструментов капитала к выгоде прежде всего их собственников. Прогресс обычно не ведет к росту производительности труда как такового. На деле верно обратное: по мере вытеснения в производстве труда работой капитала спрос на первый уменьшается и стоимость рабочей  силы имеет тенденцию к снижению. Силы свободного рынка более не устанавливают «стоимость» труда. Вместо этого цену  рабочей   силы   искусственно   завышают   меры   правительства: законодательство о минимальной заработной плате, об оплате сверхурочных, о коллективных договорах либо  прием на работу в систему государственных органов или субсидирование правительством занятости на частных предприятиях исключительно ради увеличения потребительского дохода.
Часто говорят, что для освоения новейшей технологии  рабочим требуется более высокая квалификация, а это влечет за собой рост конкурентных цен уже потому, что для овладения такими навыками необходимо более длительное обучение. На  деле так называемые навыки высшей квалификации — всего  лишь другие навыки, которые, в сравнении с замещаемыми, как правило, сопряжены с меньшими общими познаниями, меньшими усилиями, меньшим риском и меньшим обучением. К примеру,  пилоту  современного  реактивного  самолета требуется меньшее умение, чем летчикам первых простейших  аэропланов, даже при том, что он управляет лайнером с помощью гораздо более хитроумных и дорогостоящих инструментов капитала. Рабочему на современном конвейере требуется гораздо более низкая квалификация, чем его предшественникам на рынке — ремесленникам,  ведь  он,  возможно,  нужен  лишь  для надзора за роботами. Функция человеческого интеллекта в мире  экономики состоит в том, чтобы перекладывать бремя производства с труда на работников капитала с их машинами, то есть «экономить труд».
Одним из первых отмечал воздействие сдвигов в технологии  на  характер  демократии  в  Америке  Питер Гросскап, судья Шестого окружного федерального суда США.  Гросскап родился в 1852 г. в Огайо и сам был сформирован  условиями опиравшейся на труд экономической демократии эпохи освоения Запада.

«Поколением ранее сельские ремесленники жили в провинциальных поселках. В этих поселках изготовлялись обувь, которую мы носили, фургоны и коляски, печи и сбруя, которыми мы пользовались, — все предметы быта; и над дверью каждой мастерской была вывеска работающего там хозяина. Поколением раньше сельскую работу делали люди, живущие на фермах.
Теперь все это изменилось. Почти половина населения Соединенных Штатов — двенадцать миллионов активных рабочих, содержащих на иждивении еще двадцать четыре миллиона душ, связаны ныне с механическими ремеслами. Те мужчины, что в пору, о которой я только что говорил, своими руками сеяли, обрабатывали землю и собирали урожай, теперь в заводских центрах делают машины, которые сеют, обрабатывают землю и собирают урожай. Ремесленники-хозяева в поселках уступили место ремесленникам-наемным работникам больших фабрик. Вся сцена промышленной деятельности перенеслась из поселков и сельской местности в города; из множества мелких индивидуальных хозяйств в колоссальные владения корпораций» (8).

Относительная  экономическая  демократия  первого столетия существования Америки была следствием незначительной роли капитала, если не считать земельного, и преобладающей роли рабочей силы. В колониальную эпоху почти вся стоимость, вкладывавшаяся в экономику, приходилась на труд. Практически отсутствовало  перераспределение  заработанных  доходов,  за  исключением не очень масштабных акций, предпринимавшихся церквями и благотворительными организациями. Люди были экономически независимыми, хотя уровень жизни оставался, конечно, низким. Даже состоятельный землевладелец  типа  Джорджа  Вашингтона  располагал весьма скромным имуществом и удобствами. В те  времена, как и сейчас, труд обеспечивал в лучшем случае существование. Изобилие — продукт именно капитала, особенно промышленного.
В практическом плане экономическая власть в аграрной  экономике была демократически распределена самой  природой: один мужчина или одна женщина составляли  единицу рабочей силы. Система, основанная на рабстве,  конечно, сосредоточивала в руках рабовладельца и его семьи много таких единиц. Но в аграрной экономике, где земля является доминирующей формой капитала, свободные мужчины и женщины представляют демократическое распределение экономической власти. Неосвоенную землю нельзя было превратить в хозяйственно ценную без огромных затрат напряженного и постоянного труда. Земля требовала массы разнообразного труда, идет ли речь о сельскохозяйственном ее использовании, добыче ископаемых, заготовке леса или застройке.  Вот  почему  отцы-основатели  справедливо полагали, что в 1776 г. налицо была экономическая демократия, хотя подобные им ранние поселенцы уже заняли  лучшие земли вдоль Восточного побережья и на Юге. Куда более обширные территории простирались в глубине  Американского континента, и на них могли заявлять свои  права  те, кто был достаточно работящ и честолюбив, чтобы  стать первооткрывателем. Именно так передвигавшаяся на  запад граница на протяжении ряда поколений вливала новые жизненные силы в экономическую демократию, хотя и та и другая шли к своему концу.
Без понимания составляющих социальной власти наступавшая индустриализация и финансовая плутократия должны были с неизбежностью разрушить демократию  в  Соединенных  Штатах.  Экономика  из  трудозатратной  становилась капиталоемкой. Росло население. Запасы земли  для  создания индивидуальной собственности иссякали, тогда как удельный вес производственного капитала — машин, строений и процессов — возрастал по сравнению с земельным (9). К 1850 г. индустриальный капитал превзошел  по стоимости аграрный. Но множество людей, зависевших от своего труда, располагало весьма неадекватными средствами — либо не имело их вовсе — для того, чтобы через собственность на капитал овладеть экономической властью,  которой оно лишалось во имя «прогресса». Судья Гросскап, наблюдавший этот феномен, счел его весьма зловещим для будущего Америки.
Главной  движущей  силой  современной  американской   жизни  индустриализация  сделала  акционерную корпорацию.   Она,  по образному  выражению  судьи Гросскапа, стала центром притяжения, в орбите которого находится вся деятельность промышленной системы. Этот переход от индивидуальной к акционерной собственности не имел бы большого значения, полагал судья Гросскап, «будь корпорация всего лишь свойственным этому веку новым способом  объединить,  сплотить в массу индивидуальную собственность, в целом оставляя жителей страны, хотя и в этой новой форме, конечными реальными собственниками». Но предстояло совсем иное. Оказалось, что корпорации суждено было «лишить  большинство  нашего  народа,  кроме  фермеров, владения собственностью; и ... не подпускать его к ней». Демократически  рассредоточенная   частная  собственность была фундаментом, на котором строились американская  республика  и  американский  характер.  Чтобы восстановить   свою   быстро чахнущую   демократию, Америке приходилось учиться, как сделать эту  новую форму собственности на капитал действенным средством «вернуть народу владение промышленностью страны» — подобно тому, как ранее законы о гомстедах и о льготной покупке государственных земель «вверили народу владение этой общественной сферой» (10).

Демократическая капиталистическая экономика

Демократическая  капиталистическая  экономика — это  экономика  частной  собственности  и  свободного рынка, в  которой товары и услуги производятся на основе  добровольного и всеобщего сотрудничества пришедших  к  согласию  работников  труда  и  работников капитала, при наличии правительства, проводящего демократическую   политику.  Распределение  результатов производства основано  на частной собственности работников труда на их труд и работников капитала — на их капитал. Размер доли каждого из них при распределении соответствует объему его трудового  вклада или вклада капитала, который оценивается посредством механизма свободной конкуренции. Способность каждого семейного хозяйства производить достаточный доход, чтобы  вести избранный им самим образ жизни, с очевидностью определяется  его  потенциалом для  соразмерного вклада в производство. Ясно, что по мере превращения производства товаров и услуг из трудоемкого в капиталоемкое участие каждого семейного хозяйства в производстве         и         получении        дохода должно также трансформироваться из трудоемкого в капиталоемкое. Дееспособность экономики  — продолжение  демократизации экономической власти и экономической самостоятельности потребителей — требует последовательного наращивания собственности  на капитал в руках потребителей, не имеющих  его в достаточном объеме. Это единственная альтернатива перераспределению доходов ради создания потребительского  спроса. Экономическое здоровье требует также бдительности,  чтобы предотвратить накопление семьями большего  потенциала для получения капитала, чем они могут или хотят затратить на собственное потребление.
Рыночная экономика представляет собой в сущности систему  двойной  бухгалтерии,  поскольку  каждое  семейное хозяйство выступает в этих условиях в двоякой роли потребителя и производителя. Затраты на производство,   обозначаемые  на  одной  стороне  гроссбуха, становятся на  другой личными доходами на цели потребления. Да и сама экономика является живым организмом, функция которого прежде всего текущее производство потребительских товаров и услуг для текущего потребления (11). Любое непрерывное накопление производимого  капиталом дохода сверх того, что реально используется для оплаты потребляемого, будет с неизбежностью направлено на владение постоянно растущим потенциалом зарабатывания капитала. Как только подобный потенциал превысит нужды потребления, свойственные стилю жизни данной семьи, он становится бесплодным и неиспользуемым с точки зрения экономики;   он  также  активно  нарушает  общепринятое представление  об индивидуальных правах собственности.
Ясно, что экономика США, как и любая другая из ныне  существующих,  не  является  в  настоящее  время экономикой  частной собственности, демократического капитализма и свободного рынка. Все существенные ингредиенты у нас есть. Чего же недостает? Прежде всего теории   демократического   капитализма,   которая   показала бы, как эти ингредиенты сочетаются в непрерывно функционирующей и развивающейся системе наряду с методами финансирования, нужными для реализации этой концепции в полном соответствии с Конституцией США и защитой частной собственности. Только  здравая политэкономическая концепция,  которую проводят в жизнь соответствующие институты, увековечит демократию в индустриальном мире.
Плутократический капитализм, при всей его неэффективности, человеческих страданиях и пренебрежении конституционными правами граждан, преподал нам несколько поучительных уроков. Он помог нам создать практически все  институциональные компоненты, требуемые экономической  системой частной собственности, демократического  капитализма, свободного рынка. Но он не научил нас тому, как использовать эти компоненты для достижения наших личных и общественных целей — личной политической и  экономической свободы, всеобщего изобилия, досуга и мира; короче говоря, той подлинной демократии, которую наша страна поклялась строить и отстаивать. Ослепленные мифами и идеологиями прошлого, мы еще не в полной мере уяснили  последствия  индустриальной  революции  для экономик свободного рынка. Тем самым мы просмотре ли первый шаг на пути к демократии индустриальной эпохи.
Теория  демократического   капитализма заполняет этот пробел. С ее помощью мы можем построить экономику, в  которой индивидуумы и семейные хозяйства всесторонне реализуют свой потенциал. Мы в состоянии со временем надежно защитить людей от бедности. Мы сможем законным и  конституционным путем поднимать потенциал дохода тем, кто сам производит недостаточно, и предотвращать  непроизводительное наращивание и накопление капитала теми, кто не хочет и не может использовать его на  собственное  потребление. Мы сможем обуздать, если не  преодолеть полностью цикличность деловой активности в  американской экономике.  Мы  сможем  планировать  и  целенаправленно обеспечивать здоровье экономики в  масштабах  как национального хозяйства, так и каждой  входящей в него потребительской  ячейки.  Мы  сможем  на  деле  продемонстрировать миру, как производить товары и  услуги таким образом, чтобы в конечном счете сделать всех потребителей экономически самостоятельными, какими они  были  в  соответствии  с  изначальным  экономическим планом  природы для доиндустриального человечества.

Примечания

  1. Бирд  Чарлз . Экономический базис политики. Нью-Йорк, Винтедж Букс, 1957. С. 39.
  2. Там же. С. 142.
  3. Там же. С. 65.
  4. Тойнби  Арнольд .  Стейт Джорнэл (Вост. Лэнсинг, шт. Мичиган), 18 апреля 1971 г., раздел «Вьюз он зе Ньюз».
  5. Если подсчеты дают цифру примерно в 42 млн. держателей акций в США, то качественный анализ показывает, что практически все формы собственности капитала, за исключением семейного жилья, находятся у верхних пяти процентов потребительских ячеек. Что касается косвенной собственности через таких финансовых посредников, как страховые  компании, пенсионные фонды и взаимные фонды, то эти виды вложений почти никогда не приобретаются на базе самоокупаемости. Иными словами, они не дают отдельному лицу возможность купить капитал, оплатив его собственным доходом от новоприобретенного капитала, то есть не составляют нетто-прироста покупательной способности и уровня жизни такого покупателя. За исключением случаев, когда такие сбережения осуществляются богатыми и их корпорациями, они влекут за собой снижение текущего уровня жизни и резервирование на будущее покупательной способности, подверженное воздействию инфляции. В нашей передовой индустриальной экономике по-настоящему редко, если не считать применения продуманных схем ЭСОП, можно встретить кого-либо, кто за счет личных сбережений приобрел бы капитал,  способный  давать  устойчивый  доход.  См.  Блум Маршал  Е .,  Кронетт  Джин  и  Френд  Ирвин . Акционерная собственность в Соединенных Штатах Америки: характеристики и тенденции. Сервей оф каррент бизнес, Министерство торговли США, Бюро экономического анализа. Т. 54, № 11. С. 16—40; Обзор потребительских финансов за 1983 г., Федерал Резерв Буллетин. Т. 70, № 9 (сентябрь 1984). С. 679—692; Обзор потребительских финансов за 1983 г. — доклад второй. Федерал Резерв Буллетин. Т. 70, № 12 (декабрь  1984).  С.  857—868;  Лампмен Роберт Дж .  Доля высших  держателей  богатств  в  национальном  богатстве, 1922—1956. Принстон: Принстон юниверсити пресс, 1962.
    С. 23, 108, 195; Лонг Рассел Б . Схемы акционерной собственности рабочих: распространение богатства на среднего американского рабочего. Америкен Юниверсити ло ревью. Т. 26, № 3 (весна 1977). С. 515; Мак  Клори  Ассошиейтс , Инк.  Расширенное впадение собственностью. Фон дю Лак, шт.  Висконсин: Сейбр Фаундейшн, 1971. С. 101—198; Финансовые характеристики семей с высоким доходом. Федерал Резерв Буллетин. Т. 72, № 3 (март 1986).
  6. «Серое вещество» — Аудит американского богатства: действительно ли мы становимся богаче? Нью-Йорк, Грей Эдвертайзинг, 1985. С. 5-6.
  7. Дюран  Уилл  и  Дюран  Ариел .  Уроки истории. Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1968. С. 55.
  8. Гросскап  Питер  С . Как спасти корпорацию, Мак Кпюр’з Мэгэзин, Т. 24, № 4 (февраль 1905).
  9. Неизвестны какие-либо ограничения, препятствующие сколь угодно большому росту объема произведенного капитала при наличии неудовлетворенного эффективного потребительского спроса, то есть физического спроса в сочетании с покупательной способностью потребителя.
  10. Гросскап Питер С . Как спасти корпорацию.
  11. Товары производственного назначения — активы, предназначенные  облегчить  производство потребительских товаров и услуг,— не следуют принципам спроса и предложения на свободном рынке; ими управляет в свободном демократическом обществе, подобном установленному Конституцией США, теория капитализма. Эта теория одновременно и проста, и сложна. Она будет рассмотрена в главе 3.
 

наверх